7. ВЕСТИ О КРОВАВОМ
ВОСКРЕСЕНИИ И МОЯ НЕУДАЧА
Мы простились с
транспортом "Малайя". её услали в Одессу с
больными, штрафными, преступниками и
сумасшедшими. А за две недели до этого на ней
произошел бунт. Для усмирения были посланы туда
вооруженные люди с другого корабля. Арестовали
четырех человек из команды "Малайи". Все они
оказались вольнонаемными. Их развезли по одному
человеку по разным броненосцам и посадили
каждого в карцер. Но скоро они заболели и были
переведены на госпитальный "Орел".
Рожественский будто бы угрожал высадить их на
необитаемый остров.
Карцеры на
новейших броненосцах были расположены в глубине
судна и не имели вентиляции. Попасть под
арест-это было все равно, что подвергнуться
жестоким пыткам. Некоторые матросы не
выдерживали удушливо-жаркой температуры и,
прежде чем медицина приходила им на помощь,
умирали. Несмотря на это, то на одном корабле, то
на другом со стороны команды все чаще появлялись
грозные признаки неповиновения начальству.
Утром 1 февраля мы
снялись с якоря и в количестве пятнадцать
вымпелов вышли в океан для эволюций. А накануне
была получена радиограмма, что к Мадагаскару
приближается отряд капитана 1-го ранга
Добротворского. На северном горизонте
показались дымки. Радостно заволновались
матросы, восклицая:
- Вот они!
- Топают, родные!
- Шесть штук.
Мы шли навстречу
им, быстро сокращая расстояние. Скоро можно было
различить корабли: крейсер 1-го ранга "Олег",
крейсер 2-го ранга "Изумруд", два
вспомогательных крейсера-"Рион" и
"Днепр" и два миноносца-"Громкий" и
"Грозный". По сигналу командующего суда
прибывшего отряда заняли свои места в строю
эскадры. Мы совместно занялись двухсторонними
эволюциями, которые были так же плохи, как и
предыдущие, а в четыре часа вернулись в Носи-Бэ.
Встреча с
последним подкреплением 2-й эскадры несколько
развлекла нас, но не могла рассеять душевного
мрака. Мы знали, что 1-я эскадра сильнее была, чем
наша, и все-таки погибла в Порт-Артуре. Не
миновать этой участи и нам.
Будет ли
Рожественский ждать 3-ю эскадру?
Среди офицеров
установилось мнение, что нас вернут в Россию.
В русских газетах,
какие мы получали, тон статей заметно повышался.
Под влиянием военных неудач на прежнюю жизнь,
тихую и затхлую, как застоявшееся болото, подул
свежий ветер критики. Чувствовалось, что в России
нарастает нечто непривычно новое. А из
иностранных газет уже знали о крупных событиях, и
эти события на время заслонили на эскадре
интересы войны.
В Петербурге по
Невскому проспекту ходила учащаяся молодежь с
революционными песнями и красными флагами. В
Баку забастовали рабочие. В Севастопольском
порту мастеровые побросали работу. Одеяла,
пожертвованные фабрикантом Морозовым на войну,
будто бы продавались в Нижнем на рынке, и это
возмутило московских купцов. Московская дума
предъявила требования правительству об
изменении существующего строя. Грандиозное
забастовочное движение разразилось в
Петербурге, охватив все крупные фабрики и заводы,
- забастовало около двухсот тысяч человек.
Недовольство войной и общими государственными
порядками, по-видимому, все глубже проникало в
широкие слои населения.
Все это не могло
не тревожить и людей на 2-й эскадре. Потом пришло
известие, от которого у многих содрогнулось
сердце. Слух об этом вышел из кают-компании и
начал кочевать по всем, отделениям судна,
возбуждая в команде мрачные мысли. От него, как от
страшного призрака, бледнели лица матросов,
широко раскрывались глаза. В иностранных газетах
подробно было описано событие 9 января.
Вечером мы
собрались в кормовом подбашенном отделений
двенадцатидюймовых орудий. Здесь никто из
начальства не мог нас услышать. Сначала говорили
торопливо, все разом, перебивая друг друга:
- Слыхали?
- Да, триста тысяч
народу двинулось к Дворцовой, площади.
- Хотели просить
у Царскосельского суслика облегчения своей
жизни.
- Во главе,
говорят, находился какой-то священник Гапон.
- Шли с иконами, с
портретами царя...
- А он их встретил
свинцовым градом.
- Людей рубили
шашками, мяли копытами. Не давали пощады ни
женщинам, ни детям.
- Уничтожили
более двух тысяч человек.
Гальванер
Голубев, подняв руку, сурово крикнул:
- Довольно
болтать, товарищи! Нам нужно от слов к делу
переходить. На всех кораблях найдутся
сознательные ребята. Наступила пора приступить к
организации массы. Нужно быть готовым к событиям.
Пусть каждый из нас установит связь с другими
судами. И будем ждать удобного случая, когда,
может быть, потребуется вместо андреевского
флага поднять красный флаг...
Минер Вася-Дрозд
перебил его:
- И если уж
подниматься, то всей эскадрой.
Машинный
квартирмейстер Громов крикнул:
- Правильно! Мы
должны удерживать команду от отдельных вспышек.
Трюмный старшина
Осип Федоров прибавил:
- Иначе мы будем
только людей напрасно губить. Нужно действовать
организованно.
Разошлись поздно,
наметив вчерне план для будущей работы.
Сношение с
"Суворовым" досталось на мою долю.
Как после узнали,
событие, разыгравшиеся 9 января, вызвали
разговоры на всей эскадре. Никто больше не верил
в доброту царя. Поколебались в своих
верноподданнических чувствах к нему даже
некоторые офицеры.
Вспомнилось,
какое настроение было у меня пять с лишком лет
тому назад. С новобранства, пока нас не разбили по
флотским экипажам, я целую неделю прожил в
Петербурге, в грязных и вшивых проходящих
казармах. Мне захотелось посмотреть царский
дворец. Ведь об этом я мечтал, будучи ещё в своем
селе Матвеевском. Стоял сырой и слякотный ноябрь.
Мы вдвоем с товарищем, одетые в ватные пиджаки,
пользуясь указаниями прохожих, добрались до
Дворцовой площади. По-деревенски наивные, мы с
изумлением смотрели и на Главное адмиралтейство,
над которым возвышался золотой шпиц с таким же
золотым парусником на конце, и на
Александровскую колонну, с которой бронзовый
архангел как бы благословляет дворец, и на
красное трехэтажное, необыкновенной ширины
здание, которое своим фасадом выходит прямо на
Неву. Ведь здесь живет он, божий помазанник,
коронованный человек, под скипетром которого
находится сто пятьдесят миллионов
народонаселения. От него зависит благополучие
всех людей.
- Вот так изба! -
удивлялся мой спутник.
- Ну и махина! -
восторгался я. - За целый, день не обойдешь все
комнаты. Вероятно, не один здесь живет.
- Ясное дело, при
нем должны находиться министры и генералы.
Вокруг колонны
прохаживался часовой, какой-то гренадер в форме,
никогда мною не виданной. Стояли ещё часовые у
подъездов дворца, охраняя покой царя, чтобы
злодеи не могли сделать на него покушения за все
его щедроты и милости к народу. Если бы в это
время кто-нибудь сказал что-нибудь нехорошее
против царя, я бы такого человека уничтожил на
месте. Ушли мы с Дворцовой площади счастливые.
Потом товарищам в
экипаже и на кораблях много пришлось поработать
надо мною, и самому мне нужно было прочитать
немало нелегальной литературы, прежде чем
перевернулось мое сознание. Тюрьма закончила
воспитание. Прежнее деревенское понятие о царе
было выжжено в моей душе, как выжигают бородавку
на теле.
А теперь я бродил
по кораблю, не находя нигде себе места. Страшная
весть о кровавом воскресенье, долетевшая до нас в
такую даль, в Носси-Бэ, пронизывала все мое
существо. Мне мерещилась все та же Дворцовая
площадь, где произошла царская расправа с
рабочими. И не я один, а тысячи голов на эскадре
задумались над этим событием.
В последнее время
я иногда читал свои заметки о нашей эскадре
инженеру Васильеву. Он делал мне много полезных
указаний в смысле стиля и оформления
литературного материала. Вместе с тем я получал
от него советы, у каких мастеров художественного
слова я должен учиться. Случалось, что он тоже
знакомил меня со своим дневником. У него выходило
интереснее, с более углубленным анализом фактов,
с надлежащими выводами. Но я был прилежный
ученик, и все, что слышал от него, воспринимал
горячо, всерьез и крепко запоминал.
В своих
литературных работах я был очень осторожен.
Клеенчатые тетради, в которых я излагал свои
взгляды на эскадру, прятал в такие места, где их
никто не мог найти. В чемоданах моих оставались
лишь черновые записки судовой жизни. И все-таки
однажды я сделал такой промах, который чуть не
погубил меня. Но об этом не буду рассказывать сам,
а приведу лучше выдержки из неопубликованного
дневника инженера Васильева. Давая
характеристику тому, как отразилось 9 января на
офицерах, вот что он написал дальше:
"...Схватки на
улицах Петербурга, баррикады, вожаки, их попытки
вступить в непосредственные переговоры с
государем-все это с мелочными подробностями
промелькнуло перед нашим взволнованным
воображением из описания газет. Каждому все
глубже приходится вдуматься в самого себя,
взвесить убеждения и принципы, определить свое
отношение к событиям.
Но уже видно, куда
клонится чашка весов.
Иллюстрацией
послужит следующий эпизод из жизни военного
корабля, броненосца "Орел".
Позавчера старший
офицер поймал судового баталера в тот момент,
когда он передавал комендорам в башню печатанную
на ремингтоне брошюру. Она оказалась
произведением самого матроса и была отпечатана в
канцелярии броненосца совместно с писарем в
нескольких экземплярах. Этот матрос был и раньше
на подозрении, так как отличался большой любовью
к знанию, читал историю философии, Дарвина, Бокля,
Шопенгауэра, и был известен ещё при выходе из
Кронштадта как "политик". Брошюру старший
офицер принес в кают-компанию, и здесь офицеры
прочитали её вслух и обсуждали. Матросу попало в
руки из кают-компании несколько номеров
"Руси", откуда он узнал об образовании фонда
народного просвещения и читал горячие письма из
недр народа, отозвавшегося на призыв. Он на баке
пропагандировал среди команды мысль собрать
свою лепту и написать на эту тему статью. А у него
есть уже большая привычка писать, так как он
составил несколько повестей, рассказов и пьес из
жизни простолюдинов. Вначале он описывает
суждения матросской среды насчет значения науки
и знания, затем от себя приводит целый ряд
суждений на тему о том, как влияет знание на
личную судьбу каждого, а в сумме-на склад
государственной жизни. Далее он излагает те
обычные пути, какими средний русский человек из
низших классов может расширить свой кругозор,
наконец на собственном примере изображает те
препятствия, которыми, окружена для людей его
сословия возможность самообразования. Как вывод
из всего сказанного, он делает заключение
относительно причин этих терниев на пути к
просвещению и ставит это в связи с тенденциями,
заложенными глубоко в бюрократическом
правительстве. Следует общая характеристика
вредного влияния существующего
бюрократического управления на жизнь
многомиллионного народа. Кончается
призывом-идти смело вперед к чистым целям.
Будь это в другой
обстановке, в другой среде, не скованной
традициями формальной дисциплины, такое
воззвание было бы обыкновенным явлением, но на
военном корабле, идущем в самый разгар войны, - о,
это был и смелый и исключительный шаг!
Но не менее
исключительным оказалось отношение офицеров к
этому событию, отношение, достаточно
характеризующее, насколько глубоко уже проникли
в их среду современные веяния и поколебали устои
формального отношения к событиям жизни.
Я со старшим
доктором и обер-аудитором выступил на защиту
автора, и кают-компания стала на нашу точку
зрения, рассеяв колебания старшего офицера.
Офицеры нашли, что
в этой статье, где приведены также факты из
судовой жизни "Орла", нет ни слова лжи, что
статья написана горячо и с честными
стремлениями, что недостатки, указанные ею,
действительно сковывают развитие даже морского
дела, которое нуждается в технически развитых
людях. Далее, факт сбора по личной инициативе
матросов, давших до ста шестидесяти рублей, есть
явление отрадное, и нельзя за него карать только
потому, что по уставу "воспрещаются всякие
сборы без разрешения начальства". Порицания
нашего политического строя также не могут быть
поставлены ему в вину, ибо этой критикой полны
все газеты; и раз офицеры допускают команду до
чтения газет, дают матросам статьи Кладо, то
большая часть формальной ответственности лежит
на них. Наконец, суровая кара не желательна ещё и
потому, что она не поддержит поколебленной
дисциплины. Собранные же деньги надо принять от
матросов и послать по назначению.
Эту точку зрения
поддержал представитель судебной власти
обер-аудитор эскадры; она же была им внушена
командиру, что, конечно, для командира было даже
удобно-не поднимать истории. И в результате
баталер был только смещен на время на низший
оклад за пользование ремингтоном и за
недозволенный сбор. Остальное предано забвению.
Между прочим, у него старший офицер забрал
сначала все тетради, заметки, книги, дневники, там
нашлось также много "подозрительного". В
записной книжке, например, были записаны все
случаи "мордобойства" фельдфебелей,
боцманов, унтер-офицеров, отмечены такие эпизоды,
как удаление сочинений Толстого из судовой
библиотеки, по настоянию батюшки. Но решили, что
так как эти заметки остались его личным
достоянием, а не были обращены к команде, то не
обращать на это внимания.. Кажется, все ему
возвращено.
Между, прочим,
можно добавить, что этот матрос вовсе не
исключение из своей среды, В ней много таких же
развитых и начитанных людей, и они
облагораживают понемногу всю массу, борются с
грубыми инстинктами её и будят духовные
запросы".
Инженер Васильев
записал в свой дневник все верно, за исключением
одного момента: не вся кают-компания перешла на
мою сторону. Насколько мне было известно через
вестовых, лейтенант Вредный, мичман Воробейчики
несколько других офицеров стояли за то, чтобы
моему делу дать законный ход. К счастью, в числе
их не был старший офицер Сидоров, и это спасло
меня от каторги.
Должен ещё
прибавить, что орловская кают-компания в
сравнении с кают-компаниями других судов была
самая передовая. Это объясняется тем, что в ней
находился революционер Васильев, человек
большого ума и сильной воли. В своих взглядах на
жизнь он всегда находил до некоторой степени
поддержку в лице старшего врача Макарова,
обер-аудитора Добровольского и лейтенанта Гирса.
А все четверо они в политическом отношении вели
за собою остальных офицеров.
На второй день
прибежал в канцелярию вестовой и объявил мне:
- Тебя требует к
себе в каюту старший офицер.
Отправляясь в
сторону кормы, я очень волновался. Стучало в
висках, замирало сердце, как при высоком полете
на качелях. В офицерском коридоре перед каютой я
замедлил шаг. Вдруг сзади меня послышался топот
ног. Это бежал рассыльный с вахты, молодой матрос,
который, опередив меня, постучал в дверь.
- Войдите! -
послышалось из каюты.
Рассыльный,
открыв дверь, рванулся вперед, споткнувшись за
комингс порога, нырнул головою в каюту, как щука,
и тут же, взмахнув руками, грохнулся на палубу. Я в
это время стоял у порога и видел, как прыгнул с
кресла, словно подброшенный, мяч, старший офицер
и отпрянул в угол. Рассыльный сейчас же вскочил и,
вытянувшись, весь замер на месте. Голова его
слишком откинулась назад, словно он смотрел в
потолок, пальцы на руках, вытянутых по швам,
растопырились, лицо вздулось от какого-то
внутреннего напряжения. Капитан 2-го ранга
Сидоров несколько секунд смотрел на него молча,
шевеля грозно устами, а потом, спохватившись,
заговорил:
- Это... что же
такое?
Рассыльный ничего
не ответил.
Старший офицер
повысил голос:
- Я спрашиваю
тебя: в чем дело?
Рассыльный
дернулся и гаркнул:
- Забыл, ваше
высокоблагородие!
- Что за болван
такой? Как твоя фамилия?
- Забыл, ваше
высокоблагородие!
- Ну, убирайся к
черту! Когда вспомнишь, тогда придешь.
Рассыльный исчез,
а Сидоров снова уселся в кресло, тяжело дыша. Меня
эта сцена так развеселила, что я совершенно
успокоился.
Старший Офицер
покосился на меня и, показывая на мои тетради,
лежащие на столе, хмуро заговорил:
- Возьми все свои
бумаги. Либо сожги их, либо спрячь их, чтобы они
больше не попадались мне на глаза. Советую тебе,
пока ты находишься на военной службе, бросить
всякое писание. Если бы твое дело дошло до
адмирала, он стер бы тебя в зубной порошок.
Понимаешь ты это?
- Так точно, ваше
высокоблагородие, все понимаю. И сердечно
благодарю вас за ваше доброе отношение ко мне.
Я ушел от него с
таким радостным чувством, словно был освобожден
из тюрьмы.
8. РАЗЛОЖЕНИЕ
ЭСКАДРЫ
Носси-Бэ очень
красив, но европейцам на нем было трудно жить.
Некоторые не выдерживали более трех лет и
умирали. За время нашей стоянки здесь
увеличились болезни среди команды. Лихорадка,
дизентерия, туберкулез, фурункулы,
помешательства, тропическая сыпь, ушные
заболевания стали обычным явлением. Заболел и я
тропической сыпью. Вся кожа покрылась мелкими
водянистыми пузырями. Правда, если лежать не
двигаясь, то, кроме зуда, не испытываешь
особенного беспокойства, но нельзя ни нагнуться,
ни напрячь мускулов, - едва видимые волдыри
лопаются, причиняя мучительную боль, и тело
покрывается словно от пота, бесцветной влагой. Но
подобная болезнь никого не избавляла от работы, а
доктора не обращали на нее внимания.
Жизнь на эскадре
разлаживалась. Беспросветность будущего убивала
в офицерах и команде интерес к своим
обязанностям и вообще к разумным делам. Люди,
охваченные безграничным унынием, не знали, в чем
найти забвение, и как нарочно проявляли себя
только с худшей стороны.
Адмирал
Рожественский решил подтянуть личный состав. А
для этого, по его мнению, нужно было занять всех
делом настолько, чтобы ни у кого не оставалось
времени задумываться над своей судьбой и над
событиями в России. Погрузки угля и запасов с
транспортов, боевые учения, ночные атаки на
минных катерах, высадки десанта на: берег,
очистка корабельных днищ от ракушек и
водорослей, разные тревоги не давали покоя ни
днем, ни ночью. Ко многим другим работам
прибавилась ещё одна: ежедневно команда
отправлялась на баркасах к берегу за пресной
водой. Потом придумали для нас шлюпочное учение.
Каждое утро после завтрака матросы усаживались
на гребные суда и, работая веслами, обходили
вокруг всей эскадры. Возвращались к своему
кораблю перед самым подъемом флага. На баке по
этому поводу слышались озлобленные разговоры:
- На что нам
сдалось это учение гребле? Ведь не на шлюпках мы
будем сражаться с японцами?
- Бешеный адмирал
нарочно нас мучает.
- Он лучше
подумал бы о другом. Мы ни разу не практиковались
с подводкой пластыря. В случае пробоины в
подводной части корпуса что мы будем делать?
Мы не спали как
следует ни одной ночи. Многие настолько
переутомлялись, что едва передвигали ноги по
палубе. Но этим адмирал нисколько не достиг своей
цели. Наоборот, процент преступлений и нарушений
дисциплины возрастал.
На кораблях
развилось пьянство. Офицеры доставали спиртные
напитки легально, в буфете своей кают-компании, а
матросы приобретали их тайно, на берегу или с
иностранных коммерческих судов. До каких только
несуразностей не доходили люди, отравленные
алкоголем! На плавучей мастерской
"Камчатка" однажды офицеры, как они сами
выражаются, "набодались" до потери рассудка
и начали все скопом с бранью и криками
отплясывать трепака в кают-компании. Дирижировал
лейтенант, стоя в одном нижним белье на стуле. А в
это время молоденький мичман, забившись под стол,
лаял на всех по-собачьи. Каждому, хотелось
выкинуть что-нибудь сногсшибательное. В этом
отношении всех покрыл пожилой офицер,
провозгласив тост за японского адмирала Уриу.
Мастеровые и команда видели и слышали, что
творилось в кают-компании, но едва ли об этом знал
сам Рожественский. На вспомогательном крейсере
"Урал" произошла из-за чего-то ссора между
офицерами и судовым командиром. Ненависть к нему
настолько обострилась, что его чуть не избили.
После этого лейтенант Колокольцев написал ему
дерзкое письмо, за что попал под суд. Не
представлял собою исключения и флагманский
броненосец "Суворов". Один офицер,
перегрузив себя спиртными напитками, свалился за
борт, и его едва успели снасти. На корабль
привезли несколько ящиков с шампанским. Один
такой ящик исчез с верхней палубы. Его нашли в
кочегарке. Виновным матросам надавали пощечин,
но ничего не доложили об этом опостылевшему всем
адмиралу. Там же офицеры, изнывающие от мрачной
тоски, не придумали другого развлечения, как
поить шампанским обезьяну и собак и стравливать
их между собою. Дикие поступки в разных вариациях
повторялись на всех судах, словно какой-то мрак
повис над искалеченным сознанием людей.
Я несколько раз
бывал на берегу со своим ревизором, лейтенантом
Бурнашевым, который закупал там для корабля
разные продукты.
В городе торговля
увеличилась. Пооткрылись новые магазины и
палатки с русскими надписями на вывесках:
"Поставщик флота", "Торгую с большой
уступкой", "Прошу русских покупателей
заходить". В Хелльвиль, рассчитывая в нем
нажиться, двинулись всевозможные дельцы из
Диего-Суарец, из Маюнги, с соседних островов и
даже с материка. Под видом торговцев появились и
японские агенты. Бывали случаи, когда они, эти
агенты, безнаказанно разъезжали по нашим
кораблям. Мало того, один из них, обнаглев,
посетил даже флагманский броненосец: Эскадра
задержалась здесь на неопределенное время, а на
ней было много народу. Как не воспользоваться
таким обстоятельством и проституткам? И они
понахлынули в городок с разных мест, как мухи на
разлагающийся труп: француженки, англичанки,
немки, голландки. На скорую руку возникали явные
и тайные притоны с азартными играми, с продажными
женщинами. Закипела жизнь буйная и
расточительная. Офицеры увлекались игрой в
макао, и золото начало тысячами перекочевывать
из одних карманов в другие. Цены на все товары
неимоверно росли. Бутылка пива стоила три франка,
а шампанское-от сорока до шестидесяти франков. Не
все ли было равно? Люди шли на войну без веры в
успех экспедиции. Они пьянствовали и
развратничали, хандрили и дебоширили.
Офицеры,
съезжавшие на берег большей частью в вольных
костюмах, старались не замечать безобразий
матросов, чтобы самим не натолкнуться на
дерзость. А те, почувствовав слабость дисциплины,
переставали признавать авторитет начальства.
Гуляя по городу, они никого не стеснялись и даже
грозили офицерам кулаками. Некоторые напивались
до того, что валялись среди улицы неподвижные,
словно после битвы, другие, дергаясь от судороги,
ползли на четвереньках. Никто уже не боялся
патрульных, посылаемых на берег. Они, арестовав
кого-нибудь из команды, вели его под руки к
пристани, а он, волоча ноги, хрипел:
- Пустите,
окаянные! Морды вам побью!
- На судне
по-другому запоешь, как увидишь старшего офицера.
- Что? Старшего
офицера? Плевать я хотел на него! Это-дрянь в
перьях.
Команда с
миноносца "Грозный" учинила на берегу
погром. Несмотря на слезы и вопли туземцев,
матросы разнесли их хижину и разбросали скудное
добро. По этому делу были арестованы четверо. О
них узнал Рожественский и приказал доставить их
на "Суворов". Уже после того как они
предварительно были истерзаны адмиральскими
кулаками и пинками, их отдали под суд. Но это
нисколько не остановило других от преступлении.
На берегу то и дело происходили драки. Дрались
матросы между собою, нападали и на офицеров. То на
одном корабле, то на другом все чаще взвивался на
фок-мачте гюйс и раздавался пушечный выстрел. Это
означало, что начинался "суд особой
комиссии" и кого-то ожидает жестокая кара.
Такой суд
состоялся и на нашем броненосце под
председательством командира судна, капитана 1-го
ранга Юнга. В качестве обвиняемых были матросы из
команды крейсера "Адмирал Нахимов":
комендор Столяров, матрос 1-й статьи Чернигин,
матрос 2-й статьи Король и машинист 1-й статьи
Ершов. Они должны были расплатиться за бунт,
описанный, мною раньше. Двоих из них-Столярова и
Чернигина-приговорили к четырнадцати годам
каторжных работ, а Короля-к трем годам в
дисциплинарный батальон.
Чтобы судить о
том, насколько глубоко пошло разложение личного
состава, достаточно будет познакомиться с
приказами самого Рожественского. Он всегда писал
их собственноручно, писал в большом волнении,
ломая перья и прорывая бумагу. За последнюю
неделю, начиная с 22 января, многие получили от
него, как выражаются офицеры, "фитиль".
На госпитальном
судне "Орел" плавала в качестве сестры
милосердия племянница адмирала. Поэтому он
иногда посещал этот корабль. Побывал он на нем и 24
января, в день похорон кочегара Богомолова. К
борту пристал миноносец "Бравый", чтобы
взять покойника и отвезти его в море.
Вот что потом
писал в приказе Рожественский:
"В то время как
на всех судах эскадры и на всех транспортах
офицеры и команды стояли во фронт, на
госпитальном "Орле" даже в моем присутствии
слонялись скопища разношерстного люда. Место на
палубе, откуда спускали на миноносец тело
покойного, было залито грязью; тут же при пении
"Святый боже, святый крепкий" тащили ведро с
помоями, чуть не облили ризу священника...
С сожалением
должен упомянуть, что даже сестры милосердия при
печальной церемонии не проявили достаточной
чуткости. При отпевании присутствовали только
две сестры, многие же, свободные от службы,
бродили по палубе, а при выносе и опускании тела
на миноносец любопытствовали, сидя в разных
местах на планшире и перевешиваясь за борт через
леера, вперемежку с грязно одетой женской
прислугою..."
В заключение
адмирал предлагает главному доктору подтянуть
сестер милосердия и при содействии
настоятельницы "установить, чтобы на всех
церемониях, палубных и церковных, свободные от
службы сестры не укрывались по каютам и не гуляли
по кораблю, а находились на определенном месте на
палубе или в церкви, и притом не толпою, а в рядах,
и непременно одинаково по форме одетыми".
Приказ ? 54:
"Крейсера 2-го
ранга "Кубань" мичмана Хижинского и
прапорщика по морской части Декапрелевича за
шатание по кабакам и буйство арестовать в каюте с
приставлением часового; первого на три дня,
второго на неделю".
Приказ ? 61:
"Крейсера 2-го
ранга "Урал" прапорщик по механической
части Зайончковский, спущенный 23 сего январи на
берег в офицерской форме, напился пьяным до
скотского состояния и в бесчинстве столь же
пьяными матросами с госпитального судна
"Орел" был избит по морде в кровь.
Представляя о
лишении прапорщика Зайончковского офицерского
чина, предписываю немедленно исключить его из
кают-компании, отставить от исполнения
офицерских обязанностей, объявить ему мое
распоряжение о лишении его дисциплинарных прав,
предоставленных прапорщикам, и не увольнять на
берег до прибытия в русский порт".
Приказ ? 62:
"Эскадренного
броненосца "Сисой Великий" прапорщик по
механической части Тостогонов, спущенный 23
января на берег в офицерском платье, был
неприлично пьян и произносил ругательные слова
по адресу офицера, рекомендовавшего ему
вернуться на корабль, чтобы видом и поведением
своим не позорить достоинства офицерского
звания.
Предписываю
прапорщика Тостогонова немедленно исключить из
офицерской кают-компании и не увольнять на берег
до прибытия в русский порт".
Некоторых
виновников адмирал начал приговаривать к
церковному покаянию, вызывая этим только остроты
наших офицеров:
- Присвоил себе
роль митрополита. Каково, а?
- Надеть бы ему
водолазный колпак вместо митры, и стал бы совсем
богослужителем.
- Он ведь вышел из
духовной среды, адмирал наш. Поэтому у него и все
замашки поповские. Я уверен, что под свитским
мундиром он носит подрясник.
Рожественский не
бывал на кораблях, не беседовал с командирами и
офицерами, не опрашивал команду о её претензиях.
Все это было для него лишним. Единственная связь
была у него с людьми-это приказы. Строгий по
службе, крутой характером, он хотел страхом
повлиять на других и "выбрать слабину"
дисциплины, которая расползалась, как материя из
гнилых ниток. Но он не знал простой истины: эта
война, затеянная из-за наживы правительственных
тузов, война, даже с империалистической точки
зрения самая безыдейная из всех предыдущих войн
и сопровождаемая одними лишь неудачами, рождала
в душе отчаяние, а отчаяние толкало людей на
безумные выходки.
Деморализация
личного состава углублялась.
Европейские
женщины, предпочитая офицеров, лишь в
исключительных случаях заводили знакомство с
командой. На долю матросов оставались туземки.
По-разному относились к этому их чернокожие
мужья, их братья или отцы. Те, что переживали
семейную драму, приезжали жаловаться начальству
на безобразие команды, но их не понимали и не
выслушивали. Что им ещё оставалось делать при
виде в бухте страшной эскадры? Только исторгать
на нее свои проклятия. Некоторые туземцы
радовались, когда к ним приходили белые гости,
даже сами старались завлечь их к себе, и смотрели
на это просто, как на коммерческую сделку. У них,
доведенных французским империализмом до
страшной нищеты, была лишь одна забота-побольше
получить денег с белого гостя. Пока какой-нибудь
матрос оставался в хижине с мимолетной своей
подругой, чернокожий сакалав, иногда муж её,
терпеливо стоял на страже у двери и жевал от
скуки бетель. И если мальчики и девочки, его же
дети и дети той, что скрывалась в хижине с чужим
мужчиной, лезли, беспокоясь за мать, к двери, то он
свирепо отгонял их прочь. Нельзя было нарушать
брачного покоя гостя-он рассердится и не будет
щедрым на деньги.
Офицеры,
сталкиваясь с женщинами легкого поведения,
проявляли себя в другом виде. Однажды матросы с
нашего "Орла", гуляя по лесу недалеко от
города, услышали пьяные голоса и пошли на них,
осторожно пробираясь сквозь чащу. Вскоре им
представилась незабываемая картина. Матросы,
которых, казалось, ничем нельзя было удивить, на
этот раз остолбенели. Перед ними открылась
поляна, а на ней, блестя под солнцем белизной
кожи, лежала женщина с обнаженным животом. Около
нее было три пьяных молодых офицера. Двое из них,
в штатском платье, играли на её животе в карты, а
третий, с мичманскими погонами на плечах, отойдя
сажени на две, приспосабливал фотографический
аппарат, чтобы снять их. Женщина была, вероятно,
мертвецки пьяна, потому что тут же валялись
порожние бутылки от вина и стояла плетеная
корзина с какими-то припасами.
- Коля! -
обратился к фотографу один из играющих, очевидно,
любитель пикантных снимков. - Ты зайди немного
вправо, чтобы на карточке детали получились.
- Смирно! -
пошатываясь, крикнул офицер с аппаратом. - Я
лучше знаю, как нужно снять. Один пусть смотрит на
своего партнера, а другой-на живот, на
разложенные на нем карты. Сделайте озабоченные
лица.
- Коля, друг
любезный, ты нас замучил, - заплетающимся языком
взмолился другой играющий. - Мы уже раз пять
снимались, и все по-разному. Кончай скорей. Нужно
опять заняться более серьезным делом...
В числе орловских
матросов был гальванер Голубев. Выглядывая из-за
деревьев и кустарника, он напряженно сопел носом,
а потом вдруг крикнул искусственно хрипящим
басом, крикнул по-начальнически громко, словно
адмирал:
- Поздравляю вас,
господа офицеры, с величайшей победой над врагом!
Офицеры сразу
всполошились. Те двое, что играли в карты на голом
животе женщины, вскочили и растерянно закрутили
головами. Третий уронил свой фотографический
аппарат и вытянулся. Женщина, продолжая лежать на
месте, даже не пошевелилась.
В кустарнике
раздался хохот.
- Матросы! -
взвыл один из мичманов, заметивший, очевидно, в
кустарнике синий воротник форменки.
Все трое
выхватили из карманов револьверы и с матерной
бранью начали стрелять в ту сторону леса, откуда
слышались голоса матросов.
Орловцы убежали.
Слушая их
рассказы, я думал о том, что будет, если мы ещё
простоим здесь месяца два-три. Маленький городок
Хелльвиль превратится в сплошной вертеп. А нас
всех, уже разгромленных в своей психике, ещё
сильнее начнет разъедать гангрена разложения.
9. ЦЫПЛЁНОК
Приглядываясь к
жизни броненосца "Орёл", я часто спрашивал
самого себя: нормальные мы люди или нет? Многое
странным и непонятным казалось мне в нашем
поведении. Иногда мы оставались равнодушными к
важным событиям, а иногда незначительный факт
приводил нас в крайнее волнение.
Месяца полтора
назад ранним утром старший сигнальщик Зефиров
полез в ящик с запасными флагами. Открыв дверцу,
сигнальщик вдруг откинул назад крутолобую
голову и застыл в немом изумлении: внутри ящика
копошился цыплёнок. Как он сюда попал? Может быть,
товарищи подсунули его, чтобы посмеяться над
Зефировым? Человек долго терялся в догадках, пока
не увидел в уголке за флагами яичную скорлупу.
Истина сразу обнаружилась. Зефиров вспомнил, как
на одной из предыдущих стоянок эскадры он купил у
туземцев десятка три яиц. Иногда, при недостатке
казенной пищи, он подкармливался ими. Одно яйцо
случайно завалилось за флаги. На корабле,
стоявшем в тропиках, температура в тени, и даже
ночью, была высокая, как в инкубаторе. Зародыш в
яйце ожил и превратился в цыплёнка.
Новорождённый
успел высохнуть и жёлтым пушистым шариком
неуверенно стоял на розовых, почти прозрачных
ножках. Ослеплённый дневным светом, он жалобно
пищал, быть может, призывая свою мать. Зефиров
нагнулся над ним и заулыбался от умиления. Потом
он осторожно положил цыплёнка на ладонь и понёс
его к вахтенному начальнику.
- Вот, ваше
благородие, чудо какое.
Лейтенант
Павлинов, сдвинув чёрные брови, строго спросил:
- Это что значит?
Но, когда узнал от
старшего сигнальщика, в чём дело, сам не мог
удержаться от улыбки. Зефирова обступили рулевые
и младшие сигнальщики, с удивлением рассматривая
его находку. Лейтенант Павлинов сообщил по
телефону новость в кают-компанию. Офицеры
гурьбой повалили на передний мостик. Сюда же
пришли старший офицер Сидоров и сам командир
броненосца Юнг. Зефиров, чувствуя себя героем
дня, с увлечением рассказывал, каким образом
цыплёнок мог вылупиться из яйца. Офицеры
удивлялись, по-разному выражали свой восторг:
- Чудесное
явление!
- Восхитительно!
- Какое
умилительное существо!
Командир Юнг
ласково сказал:
- Семья наша на
одну душу увеличилась.
Старший офицер
Сидоров, расправив седые усы, добродушно добавил:
- Это, Николай
Викторович, к счастью.
Даже лейтенант
Вредный и мичман Воробейчик, глядя на цыпленка,
растрогались и подобрели.
На мостик началось паломничество
команды: поднимались не только строевые матросы,
но и машинисты, и кочегары. На небольшой площадке
они не могли все поместиться. Вахтенный
начальник гнал их обратно, а они умоляли:
-
Ваше
благородие, цыпленок, говорят, народился без
наседки.
-
Нам только
разок взглянуть на него.
Кончилось тем, что цыпленка пришлось
снести на бак. Здесь скопились сотни людей. Шире
раздвинулся круг, чтобы всем был виден
новорожденный, слабо бегающий по деревянному
настилу палубы. Он казался нам необыкновенно
привлекательным, этот живой шафрановый
одуванчик с нежно-розовым клювом, с черными и
маленькими, как бисер, глазками, наивно
смотревшими на нас. Я не узнавал команды и самого
себя. Тягостное настроение исчезло, как будто мы
и не переживали ни сдачи Порт-Артура, ни гибели 1-й
эскадры, ни впечатления от статей Кладо,
доказывавшего, что 2-я эскадра слабее японского
флота почти в два раза, ни страшной расправы с
рабочими, учиненной царем 9 января. При взгляде на
цыпленка просветлялись самые мрачные лица.
Возбужденные, мы радовались громко, как дети,
словно нам объявили об окончании войны.
Кто-то выкрикнул:
-
Интересно бы
угадать, что из него получится-курица или петух?
На середину круга вышел кочегар
Бакланов. Двумя пальцами он взял цыпленка за ноги
и высоко поднял руку. Голова цыпленка повисла
вниз. Кочегар авторитетно объявил:
-
Видите?
Петушок! Никаких, сомнений. Если бы была курочка,
то она старалась бы подтянуть голову к туловищу.
Я два года жил батраком в имении одного барина и
точно знаю это дело.
Бакланов отпустил цыпленка на палубу и
отошел в сторону. У нас на корабле немало
перебывало взрослых петухов разных парод, и это
никогда никого не трогало. Никто не жалел, когда
их резали для офицерского стола. Да и у себя на
родине большинство из нас росло в деревне вместе
с петухами. Но теперь от слов кочегара мы
обрадовались еще больше. Раздались голоса:
-
Мы не отдадим
цыпленка в кают-компанию!
-
Он должен
принадлежать всей команде!
С этим все были согласны. Тут же давались
советы, чем кормить цыпленка. Некоторые уже
мечтали, какой из него вырастет красавец петух,
обязательно огненно-красный, и с каким
удовольствием будут слушать на корабле его
пение. Он будет подавать свой голос на всю
эскадру. Сам "бешеный адмирал" лопнет от
зависти к нам.
Начальство с трудом разогнало команду
на работы. Но в этот день во всех отделениях
корабля разговор шел только о цыпленке. Мы не
могли забыть о нем. Может быть, он потому так
взволновал нас, что был слишком мал и беззащитен
среди этого огромного царства железа и мощных
механизмов, самодвижущихся мин, башенных и
бортовых орудий, тысяч взрывчатых снарядов.
Правительство хотело, чтобы мы поддержали на
поле брани опозоренную честь Российской империи.
Но теперь никто уже об этом не думал, как и о
своем, безотрадном существовании. Цыпленок,
словно родное и самое любимое детище, заполнил
все наше сознание.
Зефиров не имел времени нянчиться со
своей находкой и подарил цыпленка рулевому
Воловскому. Тот проявил большую заботу о нем и
дал ему прозвище: "Сынок". Для него была
сделана клетка. Питался он хорошо: вареной кашей
из разных круп, различенным белым хлебом,
крошеным желтком. Кроме того, каждый человек,
бывая
на
берегу, считал своим долгом принести для него
каких-нибудь насекомых или личинок. Согласно
уговору, кормил цыпленка только один Воловский,
чтобы он лучше привык к своему хозяину. Так
проходили дни, недели. К нашему всеобщему
удовольствию, цыпленок увеличивался в весе,
обрастал перьями, оформлялся в птицу. Днем его
выпускали из клетки гулять по палубе, и тогда, под
тропическим солнцем, он чувствовал себя здесь
как на деревенской лужайке. Иногда, не видя
своего пернатого воспитанника, Воловский манил
его:
-
Сынок, Сынок...
И цыпленок с каким-то особенно радостным
цырканьем бежал на знакомый голос, зная, что
получит какое-либо лакомство. Он клевал пищу
прямо из рук Воловского, а потом, как на нашест,
забирался к нему на плечо. Посмеиваясь, рулевой
ходил по палубе, а Сынок, чтобы не свалиться,
балансировал отрастающими крылышками.
Все это очень нас забавляло.
Слава о нашем цыпленке распространилась
на всю эскадру. Через полтора месяца наш общий
любимец оперился. Он мог самостоятельно
забираться на мосток, делал небольшие перелеты.
На голове его обозначились отростки гребня. Так
шло до сегодняшнего события.
Команду после полуденного отдыха
разбудили пить чай. Сигнальщики и рулевые,
собравшись на верхнем мостике, расселись кружком
прямо на полу, застланном линолеумом. Перед ними
стоял полуведерный чайник из красной меди.
Раскинутый над головами тент умерял тропическую
жару. Кто-то открыл крышку чайника, чтобы скорее
остыл кипяток. Сынок, ощипываясь, молча сидел на
ручке штурвала, словно прислушиваясь к ленивому
разговору людей. Потом, может быть привлеченный
блеском начищенной меди, он неожиданно
вспорхнул, чтобы пересесть на чайник. Вдруг все
сразу вскрикнули, как от боли: цыпленок угодил в
кипяток и моментально сварился.
Минут через десять на "Орле" уже
знали об этом все матросы и офицеры. И опять
началось паломничество, сначала на мостик, а
потом на бак, куда перенесли ошпаренного
Цыпленка. Каждому хотелось взглянуть на него, а
он, раскинув ноги и крылья, неподвижно лежал на
палубе, мокрый, облезлый и жалкий. Живая,
подвижная, красивая птица превратилась в кусок
мяса. Около него, сгорбившись, уныло стоял
рулевой Воловский. Одни из команды, качая
головами, горестно вздыхали, другие ругали
сигнальщиков и рулевых, считая их виновниками
смерти общего любимца. Мы стояли долго, мрачные и
подавленные, словно потеряли не цыпленка, а целый
корабль со всем его населением.
Кто разгадает изломы человеческой души?
Нас гнали убивать людей, и сами мы вместе с
эскадрой были обречены на неминуемую гибель. Но
все это как будто ожидало не нас, а каких-то иных,
незнакомых нам людей. А сейчас мы не могли без
мучительной скорби смотреть, как рулевой
Воловский стал зашивать мертвого цыпленка в
парусину, а потом привязывать к его ногам кусок
железа, чтобы погрузить за борт нашу недавнюю
радость.
10. К БРАТСКОМУ
КЛАДБИЩУ
Февраль был на
исходе. Дожди становились всё реже. Но в одну из
ночей мы испытали особенный ливень с тропической
грозой. Днём раскалённое небо, жадничая, слишком
отяжелело от выпитой влаги и теперь озлобленно
возвращало её морю. С гористых вершин и крутых
берегов Мадагаскара срывались шквалы, шумливо
падали в бухту и, взрывая поверхность её, с
исступленным воем носились вокруг эскадры.
Дождевые струи, как сыромятными ремнями, секли
корабли, а все пространство наполнилось
сверканием и грохотом. Разряды атмосферного
электричества с громовыми ударами были так
часты, что не давали опомниться, и получалось
впечатление, что над головою происходят
нагромождения каменных утесов и железа. Огненные
вспышки беспрерывно пронизывали тьму,
разбегаясь по тучам змеевидными лентами, падая
развертывающейся спиралью, на мгновение
разбрасываясь гирляндами. Иногда черное небо
раскалывалось на множество золотых ветвистых
трещин, спускавшихся до самого горизонта. Гроза
опьянела и свершала свой шабаш. И в этой световой
и грохочущей кутерьме, сквозь муть дождя и
шквала, неясно вырисовывались силуэты кораблей,
угрюмые и неподвижные.
Я вдосталь
вымылся дождевой водой, а потом спустился вниз и
переоделся в сухое платье - рабочие парусиновые
брюки и нательную сетку. Команда, свободная от
дежурства, давно спала. Меня предупредили
товарищи, что сегодня в честь масленицы
предстоит торжество и за мною, когда это нужно
будет, придут в канцелярию. Я долго сидел за
столом над раскрытой книгой, пленённый могучим
талантом Байрона. Вместе с его героем Дон-Жуаном
я переносился из одной страны в другую, покорял
красавиц и вместе с ним бросал вызов
общественному лицемерию и ханжеству. Трюмный
старшина Осип Фёдоров, войдя в канцелярию,
перебил моё чтение:
- Скоро всё будет
готово. Идём.
Мы спустились
сначала в машинное отделение, а потом забрались
за двойной борт. В ярком электрическом свете я
увидел несколько человек, рассевшихся вокруг
опрокинутых ящиков. Все были приятели: машинный
квартирмейстер Громов, минер Вася-Дрозд, кочегар
Бакланов, гальванер Голубев и несколько трюмных
машинистов. На ящиках, накрытых чистой ветошью,
стояли эмалированные кружки и большой медный
чайник. Переборки были убраны тропической
зеленью. В стороне стояло ведро, наполненное
фруктами, - бананами, апельсинами, ананасами.
- Это наша
кают-компания, - объявили мне., - Садись. Гостем
будешь.
Через несколько
минут принесли большой самодельный противень с
жареной свининой, порезанной на мелкие куски.
Растопленное сало, потрескивая, шипело. Кочегар
Бакланов промолвил:
- Как женское
сердце, - без огня кипит.
- Откуда
это у вас? - с удивлением спросил я, втягивая
носом приятный запах жареного мяса.
На лицах людей
появились загадочные улыбки.
- На берегу сколько
угодно можно купить.
- А где жарили?
- В кочегарке слона
можно зажарить. Сейчас работают там духи лучше,
чем коки в камбузе. И блины пекут, и варят, и жарят.
Красота!
- А начальство не
захватит?
- У нас везде
караульные расставлены, как на войне. Мало того,
можем в случае надобности выключить
электрическое освещение. Тут, брат, все сделано
на три господа бога.
Я ещё больше был
удивлён, когда из чайника начали разливать по
кружкам ром. Я попробовал его - в восемьдесят
градусов. Между тем казённый ром, которым ведал я,
разводился пополам с водой и соответствовал
своей крепостью русской водке.
- Наш напиток лучше
твоего.
Трюмный старшина
Федоров, обращаясь к молодому парню, спросил:
- Младшим боцманам
порцию отослали?
- Все сделано. И
бутылку рому им отнес. Очень благодарны они.
Когда кружки были
разобраны по рукам, кочегар Бакланов, широко
улыбаясь, поздравил всех с масленицей и
скомандовал:
- Вёсла - на воду!
Выпивали и
закусывали, друг от друга заражаясь аппетитом.
Ели до тех пор, пока противень не опустел. В
чайнике тоже ничего не осталось. Потом принялись
за фрукты. Было жарко, словно мы находились в
паровом котле. Публика, опьянев, становилась все
шумливее. Гальванер Голубев поднялся и, приняв
позу обличителя, заговорил:
- Ведь там, в
России, люди орудуют. Рабочие в Петербурге на
баррикадах сражались. А в Москве от его
императорского высочества, от царева дядюшки
Сергея Александровича, остались рожки да ножки.
Бомбой его трахнули. Как видно по всему,
закачалось самодержавие...
На это ему ответили:
- Пусть качается.
Не плакать же нам? Мы поплачем, когда не у дядюшки,
а у самого племянника слетит корона вместе с его
башкой.
- Но должны же мы
что-нибудь делать? - не унимался Голубев.
- Придёт и наше
время.
Осип Федоров
вскинул усатое и остроглазое лицо и на правах
трюмного хозяина заявил:
- Об этом, товарищи,
мы поговорим в другой раз. А теперь ни слова о
таких делах. Иначе всех выкину из своих владений.
Мы собрались сюда, чтобы не сдохнуть с тоски
проклятой.
Кочегар Бакланов, у
которого крупный, как колено, подбородок
лоснился от сала, одобрил его:
- Хоть и не адмирал,
а сказал разумно, - и тут же обратился к своему
другу с вопросом:
- Скажи, Дрозд, что
ты будешь делать, если во время сражения
очутишься за бортом?
- Тебя об этом не
буду спрашивать, - обиделся минер Вася-Дрозд.
- А все-таки прими
от меня дружеский совет: коли в море попадешь, то
скорее хватайся за воду-не утонешь.
Я вышел на верхнюю
палубу. Небо очистилось от облаков и расцвело
яркими звездами южного полушария. После
стихийной встряски, казалось, вся природа
замерла в сонной тишине.
По палубе, вихляясь,
бродили пьяные матросы. Откуда в машинной
команде появился ром? Об этом я узнал недели
через две от Осипа Федоровича. Оказалось все
очень просто. Накануне я принял с парохода вместе
с другими припасами и несколько сорокаведерных
бочек рома. Его обыкновенно сливают с верхней
палубы, вернее-юта, в железную трубку,
приспособив для этого воронку. Такая трубка
спускается вниз, проходит через несколько этажей
до провизионного помещения, так называемого
ахтерлюка, и попадает в специальные для водки
цистерны. Так и я поступил. При этом, помимо
часовых, внизу стоял старший баталер Пятовский, а
наверху-я. Но мы упустили из виду одно
обстоятельство, что трюмные машинисты, или, как
их иначе называют, трюмные крысы, знают все
закоулки на корабле, знают и то, где проходит
такая трубка. Им ничего не стоило просверлить в
ней на изгибе дырочку и воткнуть в нее тонкий
резиновый шланг. Таким образом они нацедили рому
два анкера, приблизительно десять ведер
неразведенного напитка, крепостью в восемьдесят
градусов.
- Вы могли бы меня
подвести, - упрекнул я Федорова.
- Это как же так
подвести? Не ты старший баталер. А затем-на войну
ведь идем. Все равно добру пропадать. В
кают-компании больше гуляют, а мы будем только
смотреть на них? А жизнь наша какая? Взбеситься
можно от нее.
Я махнул на все
рукой.
В ту памятную ночь
некоторые пьяные, очутившись на верхней палубе,
вели себя тихо, другие бормотали несуразности.
Один из трюмных машинистов, призванный на службу
из запаса пожилой сутулый человек, столкнулся с
вахтенным офицером. Мичман Воробейчик спросил:
- Набодался?
- Никак нет, ваше
благородие. Был я на берегу и, окромя молока,
ничего не пил. А молоко-то оказалось от бешеной
коровы. Вот теперь меня и мутит донельзя. Качает в
стороны и шабаш.
- Хотел я тебя
арестовать на одни сутки, но за то, что ты врешь,
наказание тебе удвою.
- Трюмный машинист
притворно взмолился:
-
Помилосердствуйте, ваше благородие! Я даже во сне
видел: сам Саваоф взял вас в свои руки божий,
посадил к себе на колени, прикрыл серебряной
бородой и ласкает, как малютку. "До чего же,
говорит, ты милостивый начальник! Ни одного
матроса не обидел. И за это ты будешь у меня в раю
до тех пор..."
Мичман вскипел:
- Молчать!
Машинист тоже
повысил голос:
- А почему, ваше
благородие, молчать? Я, можно сказать, за свою
службу выхлебал целый баркас казенного супа. И не
моги, значит, разговаривать? А вы сколько съели?
- Я с тобой завтра
разделаюсь! - крикнул мичман Воробейчик и полез
на передний мостик.
Вслед ему прозвучал
пьяный голос:
- Двенадцать пар
очков завел и задаётся! Эх, корабельная кокетка!
Утром машинист
вместо карцера был поставлен на бак под винтовку.
Матрос-скотник
доложил капитану 2-го ранга Сидорову, что с
корабля исчезла офицерская свинья. Сейчас же
были вызваны на верхнюю палубу оба младших
боцмана-Павликов и Воеводин. Они стояли перед
старшим офицером, вытянувшись и беззастенчиво
пожирая его глазами, а тот допрашивал:
- Как вы думаете,
куда она могла пропасть?
- Не могу знать,
ваше высокоблагородие, - ответил Павликов, плохо
соображая от выпитого ночью рома.
- Ну, а ты что,
Воеводин, скажешь?
Воеводин, меньше
страдая с похмелья, моментально что-то смекнул и
ответил таким серьезным тоном, какой не вызывает
никаких сомнений:
- Не иначе, как за
борт прыгнула, ваше высокоблагородие.
- До сих пор она не
прыгала, а теперь прыгнула? И что ей за бортом
делать?
Воеводин и на это
ответил:
- Должно быть,
спросонья, ваше высокоблагородие. Иногда
случается, что и матрос так сваливается в море. Вы
сами знаете, как это бывает. А может быть,
захотела удрать с корабля, пока её не съели.
Свинья - это самое хитрое животное.
Старший офицер даже
взглянул за борт и смерил глазами расстояние от
корабля до берега.
- Это правильно,
ваше высокоблагородие, - спохватившись,
подтвердил и Павликов. - Я их сотни имел у себя на
родине, свиней-то. Ну, до чего пакостная тварь,
просто беда! Какую угодно крепкую городьбу
шлюшкой своей разворочает. Любая река ей нипочем
- переплывет.
Когда старший
офицер мирно отпустил своих боцманов, Воеводин,
отойдя со мной на шканцы, пожаловался мне:
- Ну, скажу я тебе, и
бражка же наши трюмные крысы. Прислали нам в
каюту фунта три жареной свинины и бутылку рому.
Посыльный объяснил, что все с берега достали. А
мы, дураки, поверили этому. Оказывается, тут вон
какое дело. Да ведь свинья-то какая! В ней было не
меньше шести пудов чистого мяса. Меня одно
удивляет, как они спустили ее в кочегарку и как
зарезали? Ведь она должна бы орать на всю эскадру,
а у них не пикнула. Палили ее, вероятно, паяльной
лампой. Чистая работа, нечего сказать.
Боцман вздохнул и
добавил сокрушенно:
- Тяжело теперь и
нашему брату служить. Если потворствовать
команде, того и гляди, сам под суд пойдешь. А стань
подтягивать дисциплину-матросы тебя убьют. Разве
их чем-нибудь теперь напугаешь, когда и без того
все знают: смертники они, на гибель идут.
В тот же день я
узнал, что свинья была съедена в одну ночь, а
утром на приеме у врача выстроилась длинная
очередь людей с расстроенными желудками.
Наша стоянка в
Носси-Бэ приближалась к концу. По эскадре был
отдан приказ спешно готовиться в поход. Началась
горячка: суда день и ночь допринимали уголь, воду,
провизию и другие припасы. Заканчивались
последние расчеты с берегом.
На эскадре было
двенадцать тысяч человек. Благодаря длительному
пребыванию здесь они не могли не оказать своего
влияния на туземцев: развратили их женщин,
научили население, до детей включительно,
ругаться по-русски матерно. К нам на броненосец
каждый день приезжали сакалавы, торговавшие
фруктами, мылом, открытками и другой мелочью.
Один из них побил своих конкурентов тем, что
проявил выдающиеся способности по части русской
ругани, и у него покупали товары охотнее, чем у
других. Матросы прозвали его по-своему-Гришкой.
Почти голый, только с повязкой вокруг бедер, с
великолепно развитым торсом, стройный и
мускулистый, он напоминал гладиатора,
высеченного художником из темно-коричневого
мрамора. Направляясь на своей пироге к нашему
кораблю, он еще издали начинал выкрикивать на
ломаном русском языке скверные слова. Звучный
голос его раздавался на всю эскадру.
Матросы смеялись:
- Ребята, Гришка
наш плывет!
- Вот чепушит!
- В боцмана бы его
произвести.
Появление его на
борту было самым веселым развлечением для
команды.
В бухту Носси-Бэ 2
марта прибыл пароход "Регина", доставивший
для эскадры сухари, масло, чай, солонину, машинные
в шкиперские принадлежности. Все это было
послано нашим кормильцем, поставщиком флота
Гинсбургом. Без него мы пропали бы с голоду. Ввиду
того, что завтра мы должны сняться с якоря, было
приказано разгрузить пароход в двадцать четыре
часа.
А за четыре дня до
этого к нам присоединился транспорт "Иртыш"
с углем.
Мы весь свой
броненосец забили углем и другими припасами.
Инженер Васильев, разговаривая с офицерами,
возмущался:
- Я не понимаю
распоряжений адмирала. Что он сделал с кораблями.
Вы только подумайте: водоизмещение "Орла"
дошло до семнадцати тысяч тонн. Остойчивость его
настолько уменьшилась, что перешла уже за все
допустимые пределы. Запас плавучести остался
совсем ничтожный. При таких условиях мы не можем
достигнуть скорости и четырнадцати узлов. Не
только в бурю, но даже при крутом повороте есть
риск перевернуться вверх килем.
Офицеры на это
только отмахивались рукой:
- Все равно, лишь бы
скорее какой-нибудь конец.
3 марта, около часа
дня, корабли начали сниматься с якоря, чтобы уже
никогда больше сюда не вернуться.
С каким чувством
покидали мы Мадагаскар, у берегов которого
провели два с половиной месяца?
Порт-Артур пал.
Погибла 1-я эскадра, не причинив врагу никакого
вреда, 2-я эскадра, как разоблачил Кладо, почти в
два раза слабее японского флота. Выяснилось
теперь, что стрелять мы не умеем. В Петербурге
царская власть расстреливает рабочих. В
довершение всего, за последние дни мы начали
получать через телеграфное агентство Рейтер
безотрадные известия с сухопутного фронта.
Сегодня в
иностранных газетах были напечатаны реляции о
боях под Мукденом. Там, в далекой Маньчжурии,
произошло генеральное сражение-сражение,
длившееся несколько дней. Наши не выдержали и в
беспорядке отступили к северу, покинув Мукден.
Опубликованы ошеломляющие цифры наших потерь:
тридцать тысяч убитых, девяносто тысяч раненых,
сорок тысяч сдавшихся в плен. Кроме того, японцам
досталось огромное военное снаряжение: сотни
орудий, сотни тысяч винтовок, десятки миллионов
пачек патронов и богатейшая добыча в виде
лошадей, фуража, повозок, хлеба, паровозов,
вагонов, обмундирования, топлива.
Главнокомандующий войсками генерал Куропаткин
отозван, а вместо него назначен генерал Линевич.
Может быть, приведенные цифры были не совсем
точны, но не подлежало никакому сомнению, что
наши сухопутные войска разгромлены. По-видимому,
поражение было настолько сильное, что едва ли они
оправятся. У них осталась единственная
надежда-это наша эскадра. Но знают ли они,
сухопутные войска, что над русским флотом висит
то же самое проклятие бюрократического и
самодержавного строя, какое погубило нашу армию?
Сердце леденело при мысли, что они обманываются
напрасной верой в нашу морскую силу, в нашу
помощь. Если нас не вернут обратно в Россию, мы
пойдем вперед, но только для того, чтобы своей
гибелью завершить страшную эпопею,
развернувшуюся на Дальнем Востоке +2.
В продолжение двух
часов наша эскадра, состоявшая из сорока пяти
кораблей, выстраивалась в походный порядок.
Жарко светило солнце. Нас некоторое время
провожали две белые французские миноноски, держа
на мачтах флаги с пожеланием: "Счастливого
пути". На "Суворове" в честь Франции
духовой оркестр играл "Марсельезу". Вышли на
своих пирогах туземцы полюбоваться в последний
раз эскадрой. Около борта "Орла" долго
кружился знакомый сакалав Гришка. В честь
проводов эскадры он решил щегольнуть особым
нарядом: вокруг широких бедер узкая полоса
красной материи, черная шея в туго стянутом белом
воротничке с ярко-желтым галстуком, на кудрявой
голове добытая у нашей команды флотская фуражка
с золотой надписью названия судна. Остальная
часть его тела была голая. Пока мы не увеличили
скорость хода, он гнался за нами на своей пироге,
размахивал руками и, коверкая русские слова,
посылал нам матерные приветствия.
Я посмотрел на
изнуренные лица команды и офицеров. Как мы
постарели за время похода! Смертная тревога
отражалась в каждой паре глаз.
Впереди под знойным
небом лежал океан, величественный и сверкающий,
- наш роскошный путь к братскому кладбищу
ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Статьи Кладо
произвели сильное впечатление и на других судах
эскадры. По поводу их вот что писал в письмах к
своему отцу младший минный офицер броненосца
"Суворов" лейтенант Вырубов: "Каков наш
Кладо? Давно бы пора так пробрать наше
министерство: подумайте, ведь в статьях Кладо нет
и сотой доли тех мерзостей и того непроходимого
идиотства, которые делало и продолжает делать
это милое учреждение, так основательно
погубившее несчастный флот. Если, даст бог, мне
удастся ещё с вами увидеться, я вам порасскажу
много такого, чего вы, вероятно, даже при самой
пылкой фантазии себе представить не можете..."
(Архив войны, шкаф ? 4, дело ? 305).
2. Все это
надламывало боевой дух самых пылких патриотов.
Об этих упадочных настроениях на эскадре
любопытно отзывался в письме на имя своей жены от
1 марта 1906 года лейтенант барон Косинский
(старший флаг-офицер штаба адмирала Фелькерзама
на броненосце "Ослябя"): "Сегодня вдруг
сигнал: "Быть готовым сняться с якоря через 24
часа после приказа"... Опять игрушки или поход?
И куда? Неверие в смысл нашего плавания растет у
всех. Дольше всех крепился Фелькерзам, не и тот
начал сомневаться. "Авантюра!" Ну, посмотрим,
что будет дальше и чем эта эпопея кончится..."
Назад
